Строительство и производство в Заречье

Основные начала элейской школы, высказанные Парменидом, были в высшей степени просты и не допускали дальнейшего развития, а между тем школа существовала более ста лет. Поэтому вся деятельность ее должна была направиться на полемику в защиту своих положений путем раскрытия противоречий в учениях других мыслителей. Ученик Парменида Зенон и придал эту новую форму элейскому учению, раскрывая противоречия, встречающиеся в системах противников, относительно множества и движения вещей. Парменид доказывал единство сущего, исходя из понятия истинного бытия; Зенон дает доказательства от противного: он предполагает явления истинно-сущими и затем указывает на те безусловные противоречия, к которым приводит такое предположение. Зенон принимает множество, движение, бытие вещей во времени и в пространстве за истинно-сущие и доказывает, что в этих понятиях заключаются такие внутренние противоречия, что логически ни движение, ни множество немыслимы.

Зенон Элейский
Зенон Элейский

Оригинальность этого философа заключается, именно в его диалектике. Слово «диалектика» происходит от греческого глагола διαλέγεσθαι – разговаривать, обсуждать, спорить; причем философский разговор или спор не есть софистическое словопрение, но предполагает существенное разногласие – действительную задачу: умеет спорить тот, кто умеет находить противоречия в мыслях собеседника; умеет обсуждать философские вопросы тот, кто видит их различные стороны и всесторонне исследует связанные с ними противоречия. Когда мысль человеческая освобождается от непосредственных впечатлений и сознает свою свободу и самобытность, она обращается к понятиям, отвлеченным от действительного мира; она старается продумать свои понятия, развить их, и такое развитие понятий, их всесторонний анализ, составляет сущность диалектики. Результатом диалектического развития понятий является раскрытие присущих им противоречий: каждое отвлеченное понятие имеет различные противоположные определения по отношению к другим понятиям; эти определения противоречат друг другу и часто взаимно друг друга исключают. Конечно, это поражает мысль, и, прежде чем исследовать всеобщую природу понятий или способность отвлеченного мышления, мысль увлекается новым диалектическим искусством. Отсюда – любовь греков к диалектике, непонятная нам по своему увлечению: мы не можем не удивляться этой наивной страсти к софизму, увлекавшей греков, имевшей для них прелесть какого-то умственного искусства. Успех Зенона сильно обусловливался его диалектикой. Но эта диалектика не была чисто формальным и бессодержательным фокусничеством мысли позднейших софистов; она имела существенный философский интерес, и аргументы Зенона, дошедшие до нас, имеют первостепенное философское значение. Мыслителям пришлось считаться с этими диалектическими выкладками и приходится считаться до сих пор, так как они раскрывают действительные философские задачи, действительные противоречия, связанные с нашими понятиями величины, множества, движения, времени и пространства.

Основатель элейской школы, Ксенофан, подобно основателю пифагорейской школы, был ионийцем, переселившимся в Нижнюю Италию. Родившись около 580-576 г. до Рождества Христова, он долгие годы странствовал, как поэт и рапсод, по греческим городам Апеннин и под конец, поселился в Элее, где умер в возрасте более 92 лет. О его «полиматии» (многоведении) говорил уже Гераклит; Феофраст называл его учеником Анаксимандра. Его стихи имели разнообразное содержание; знанием его философских воззрений мы обязаны остаткам его дидактической поэмы περί φύσεως («о природе») и сообщениям о ней Аристотеля и Феофраста.

Исходной точкой философии Ксенофана, по-видимому, являлась та смелая критика греческой веры в богов, в силу которой он занимает столь выдающееся место в истории религии. Человеческий образ богов и недостойность рассказов о них Гомера и Гесиода вызывает его насмешки и негодование. Ксенофан находит уже их множественность несоединимой с более чистым понятием о Боге. Лучшее, говорит он, может быть лишь единым; никто из богов не может находиться под властью другого. Столь же мало мыслимо, чтобы боги возникли или чтобы они переходили из одного места в другое. Итак, существует лишь единый Бог, «несравнимый со смертными ни по образу, ни по мыслям»; «весь он есть око, весь – ухо, весь – мышление» и «без усилия властвует над всем своей мыслью».

Но с этим божеством для Ксенофана совпадает мир: «Озирая небосвод, он нарек единое (или, как говорит Феофраст, единое и всецелое) божеством». Это единое божественное существо вечно и неизменно; ограничено ли оно или безгранично – об этом Ксенофан не высказывался. Скорее в иной связи он мог говорить о безграничности воздушного пространства или глубины Земли и, с другой стороны, о шарообразной форме неба, не исследуя, как то и другое согласуется, и не относя этих суждений к божественному существу. Вероятно также и то, что он признавал мир невозникшим и непреходящим; при этом, однако, Ксенофан мог иметь в виду лишь вещество мира, ибо о мироздании он этого не признавал. По его учению, Земля возникла из моря (он доказывал это из наблюдавшихся им окаменелостей) и временами снова погружается в море; солнце же и звезды он считал горящими испарениями, которые ежедневно вновь образуются. Вместе с Землей должен погибнуть и человеческий род, и вновь возникнуть из нее при ее возрождении.

Если позднейшие греческие скептики причисляли Ксенофана к своим единомышленникам, то при этом они могли ссылаться на его изречения, говорящие о недостоверности и ограниченности человеческого знания. Однако, догматическая форма его учения свидетельствует, как далеко он все же стоял от принципов скепсиса.

Как практические стремления пифагорейцев были направлены на то, чтобы упорядочить человеческую жизнь и дать ей гармоническую форму, так и примыкающее к этим стремлениям мировоззрение, руководящие мысли которою, по-видимому, исходят от самого Пифагора, имеет в виду прежде всего порядок и гармонию, в силу которых совокупность вещей слита в прекрасное целое, в космос, и которые особенно отчетливо выступают в созвучии тонов и в правильном движении небесных тел. В качестве математиков, пифагорейцы замечают, что эта гармония основана на том, что все в мире распределено в числовых отношениях: число, по Филолаю, делает скрытое познаваемым, властвует над божественными вещами (т. е. мирозданием) и над делами людей – над музыкой и ремеслом, – и не допускает лжи. В этом смысле все составлено по образцу чисел. Но для их еще неопытного реалистического мышления это положение превращается в иное: число есть сущность вещей, все есть число и состоит из чисел. Однако приписать пифагорейцам тождество между числами и распределенными в числовом порядке вещами значило бы не понимать своеобразия их воззрений.

Бюст Пифагора
Пифагор. Бюст в Капитолийском музее, Рим

Автор фото — Galilea

Числа бывают четные и нечетные. Отсюда пифагорейцы заключают, что нечетное и четное, или в более общей форме, ограничивающее и неограниченное, – основные составные части чисел и всех вещей, «начала, из которых составлен космос». И так как ограниченное считалось у греков более совершенным, чем неограниченное и бесформенное, а нечетное число – более счастливым, чем четное, то с этим соединилась мысль, что противоположность между ограниченным и неограниченным, лучшим и худшим проникает все на свете. Отсюда и был составлен (вероятно, только более поздними пифагорейцами) список десяти основных противоположностей: 1. Ограниченное и неограниченное. 2. Нечетное и четное. 3. Единое и множественное. 4. Правое и левое. 5. Мужское и женское. 6. Покоящееся и движущееся. 7. Прямое и кривое. 8. Свет и тьма. 9. Добро и зло. 10. Квадрат и прямоугольник.

Ввиду этой антагонистичности последних основ необходим принцип, который соединял бы противоположное, и этот принцип есть гармония, как «единство многообразного и согласование двойственного». Поэтому, если все называется числом, то можно также сказать, что все есть гармония. При этом, однако, в силу господствовавшей в пифагорейской школе неясности мысли, конкретное отождествляется с общим, символ – с выражаемым им понятием; и потому пифагорейцы не отличали отчетливо гармонию в космическом смысле от музыкальной гармонии, и вместе с тем от октавы, которая также называлась «гармонией».